takoe_nebo (takoe_nebo) wrote,
takoe_nebo
takoe_nebo

Categories:

Расправа коммунистов над белорусской "Молодой гвардией"

Современные адепты красных упырей оскорбляются сравнению коммунистов и нацистов. Тем более ненавистен для них тот факт, что коммунистическая оккупация России по многим показателям была хуже нацистской.

Вот всего один эпизод из громадного количества доказательств этого факта.

В 1949 году в маленьком белорусском городке Сморгонь, в 80-ти километрах от Минска стали появляться листовки, призывающие не подчиняться советской власти. Даже на здании милиции умудрились наклеить! НКВД сбилось с ног в поисках преступников. Каково же было удивление, когда узнали, что подпольная организация сплошь состояла из детей местной школы от 14 до 18 лет. А возглавлял её ученик 10 класса, сын священника. С местными «молодогвардейцами» быстро разобрались. «Главаря», 20-летнего Ростислава Лапицкого, расстреляли, а остальных отправили в лагеря ГУЛАГа. Чеслава Ошуковская на момент ареста училась в девятом классе, ей тогда было 15 лет.
Ниже приводится интервью с ней в наше время.
– А что за организация была?
– В конце сороковых стали организовывать колхозы, а люди не хотели. Тех, кто упорствовал, выселяли в Сибирь, но и те, кто под нажимом соглашался, в душе всё равно был недоволен. Но взрослые понимали, чем это грозит, и молчали. А молодёжь – горячая! То, о чём «молчали» в хатах, выливалось у них в протест. Вот они и стали собираться у Славика Лапицкого по двое, по трое, обсуждать «режим», думать о свободе Белоруссии без коммунистов.

Мы-то жили и радовались, участвовали в школьных вечерах, учились танцам и музыке, я стихи писала, школьную стенгазету редактировала… Да, кто мог подумать, что случайное знание исковеркает всю жизнь.

– Но вы же отказались участвовать в организации?
– Конечно, мы были простые люди, далекие от политики. И вообще мне тогда было 15 лет еще. А они в это время решили перейти к действиям. Заняться пропагандой. У кого-то из ребят оказалась пишушая машинка. Они на ней и стучали воззвание. Первая листовка появилась как раз там, где любила собираться молодежь. Это был шок. Кто-то тут же сорвал её. На следующий день в город прибыли сотрудники НКВД.

       Арестовали на уроке. Шла литература. Молоденькая учительница зачитала итоговые оценки. Я, как всегда, получила пятерки. И тут в класс вошли двое вооруженных солдат и офицер. Я почувствовала, это за мной. Ведь хохотунью Тамару, соседку по парте, уже арестовали. Не обращая внимания на оробевших детей, офицер спросил у учительницы: «Кто здесь Чеслава Ошуковская?» Я начала сползать под парту, словно парта, тетрадки и вся русская литература вместе взятые могли укрыть меня от этого ужаса. Я видела только ноги – сначала это были ноги Веры Павловны в тёплых шерстяных чулках. Они подошли к парте, и сверху послышалось: «Вот она». Потом подошли сапоги: «Вставай, девочка, пойдем!» И чья-то рука откинула парту и подняла меня за ворот. Ведомая, она успела заметить, как другой солдат с автоматом внимательно укладывал в сумку все её тетрадки и учебники, так с сумкой под мышкой и пошёл. Ничьи глаза меня не провожали – все смотрели в парты, в пол. И была тишина.
       – Чеслава Брониславовна, а что было потом?
       – Меня привели в КПЗ, посадили в подвал. Темный, сырой, мокрый подвал. С крысами. Они смотрели на меня. Я – на них. От страха стала читать вслух молитвы, которые знала с детства. Прошло три дня, а потом ночью вывели и посадили в открытый грузовик. В машине я увидела еще одну девочку из нашей школы, Марию из 10 класса. С нами сидели пятеро с автоматами, на нас наставленными. И почему-то я подумала, что нас везут расстреливать. Подняла голову – а на небе звезд миллион! И такие красивые! До сих пор помню это ощущение, что вижу звезды в последний раз в жизни. Но нас везли по дороге и везли, и вдали показались огоньки райцентра, тогда поняла, что это не расстрел. Очень обрадовалась. Нас привезли в городскую милицию и развели по камерам. Там я находилась больше месяца. Каждый день возили на допрос. Причем – с завязанными глазами. Приходили, завязывали глаза, сажали в машину, везли, потом заводили в отдел, по коридору шла также с завязанными глазами (вёл конвоир) и только у следователя в кабинете снимали с глаз повязку. Зачем? Чтоб не запомнила дороги, видимо, чтоб не сбежала. Ну и морально подавить тоже надо было. Это я сейчас так думаю. Следователь всё время спрашивал, что я знаю о подпольной организации. А я же ничего не знала! И ничего не могла сказать. Только плакала.
– А когда вы сознались, что знали об организации?
– Когда привели мою соседку по парте Тамару. Я сначала её не сразу узнала. Страшная, похудевшая, вся в синяках и кровоподтеках. Ходила еле-еле и говорить не могла. Медленно так говорила и тихо. Это была очная ставка. Её спрашивают: «Кому вы рассказывали о подпольной организации?» Она, бедная, смотрит на меня и отвечает: «Чеславе Ошуковской!» Я говорю: «Нет! Я не знала!» А она наклонилась ко мне и так настойчиво и испуганно говорит: «Вспомни. Это было на уроке истории. Я тебя спросила – не хочешь ли ты с нами расклеивать листовки? Ты отказалась.» И мне ничего не оставалось делать, как сознаться. А потом был военный трибунал. Боже ты мой, нас, школьниц, судили военным трибуналом!
       – Судили всех вместе?
       – Нет. Всех поодиночке, по двое и в разное время. Ведь аресты начались до Нового года. Все так боялись арестов! Меня мама спрашивала: «Ты ничего не знала об этом? Не участвовала?» Я отвечала: «Нет». Надеялась, что никто не узнает. Сначала арестовали Славика, потом Тамару, потом других ребят. Их и судили раньше. Славика приговорили к расстрелу. Тамару – к 25 годам. Нас судили вместе с той девочкой, которую арестовали вместе со мной в школе. Тех, кто расклеивал листовки, взяли сразу и, видимо, работали с ними. А моё имя и имя Марии всплыло в результате допросов. Из них выбивали – кто ещё знал. За то, что мы знали и не донесли, и судили. Марии дали 10 лет, мне – 8. Пожалели, что я ещё несовершеннолетняя. А я такая маленькая была, меня на скамье подсудимых и не видно было. Мария на суде немного тронулась, как сейчас говорят, крыша поехала. Ну что вы хотите, мы вообще дети были…
       – Как же вы это пережили?
       – Знаете, это просто обрушилось на твою голову – и всё. А дальше уже ни мыслей, ни чувств. Просто звериное чутьё и стремление выжить. То есть – молчать, в глаза не смотреть, делать, что скажут. Я не осмысливала тогда ничего. Знала: никто мне не может помочь. Так получилось. И приняла эту жизнь. Молодость помогла. Вера, что вся жизнь еще впереди. И молилась всё время, мы были верующие. А там, кроме Бога, у тебя никого нет.

Первый год, дожидаясь совершеннолетия, Чеслава шила казенную одежду в местной тюрьме. А как только ей исполнилось восемнадцать, её отправили по этапу в Соликамск, один из лагерей ГУЛАГа, заготавливать лес. Была поздняя осень, их, женщин, погрузили в «скотские» вагоны – без нар, без теплушек, велели лечь на пол. Уложили так тесно, что без команды было не повернуться (да и нельзя). Так и спали – поворачиваясь по команде. Еды не давали – только воду. У каждого был сухой паек – горстка сухарей. До Перьми ехали несколько дней, а когда прибыли в Соликамск, там уже была зима. Мело, и мороз стоял трескучий. Две недели карантина потом вспоминались как рай – и баня была, и вонючее мыло от вшей.
       И даже когда делали наколку на предплечье – тот самый номер! – казалось не больно. Обжигало только одно – впереди были годы лесоповала.
       Когда нас отправили по баракам, повезло, что под опеку взяли опытные «зэчки». У нас лагерь был политический, поэтому все жалели друг друга и по-возможности помогали. А я была самая младшая. Самая маленькая. Поэтому меня определили в бригаде рубить сучья, возить на лошади деревья на склад, заготавливать для костра. В общем, делать всё, что понадобится. Более крепкие девушки пилили огромные деревья. А, знаете, там какие вековые корабельные сосны! Так надо же было умудриться и не попасть под сосну! Сколько погибло девчат… Один раз, это было поначалу, я в костер с непривычки упала. На мне ватные штаны, ватник и валенки 60-го размера, я ходить не могла, споткнулась – и плашмя в огонь. Сама бы не встала, спасибо девчонки вытянули, сбили пламя. Волосы, брови спалила, лицо обгорело. А по-другому одеться было нельзя. Морозы — 40-50 градусов.
       Солженицын писал в «Иване Денисыче», что их при минус 41 градусах на работы не выводили.
       Может, их и не выводили, а нас водили в любую погоду. Выходных ни разу не было. Читала я Солженицына. Удивлялась. У них и посылки были, которые помогали им продержаться. И деньги им выдавали, на которые они могли купить себе что-нибудь. Прямо сказка какая-то по сравнению с нами. Санаторий просто. У нас всё было запрещено. Ни посылок, ни магазинчика, ни денег. У них там на нарах и одеялки какие-то были, укрывались они. А у нас – голые нары. Ватник с себя стащишь – и в сушилку. Спишь в том, что под ватником было. В день давали 200 граммов хлеба – если норму выполним. Не выполним – 100 граммов. Утром и вечером рыба перемерзлая соленая. Кто доживал до лета – спасался ягодами. Было счастье, когда на малинник набредали. Знающие травку собирали, нам давали жевать.

Полный текст здесь: https://nampuom-pycu.livejournal.com/277928.html и http://tuapsevesti.ru/archives/22987
Tags: давайте разберёмся, душевное, преступления коммунистов
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments