takoe_nebo (takoe_nebo) wrote,
takoe_nebo
takoe_nebo

Categories:

Советские были как в тюрьме даже заграницей

Троицкая Валерия Алексеевна. Доктор наук. Геофизик

"Мои прегрешения. Директивные указания (Д.У.)

Молодому поколению трудно сейчас представить себе, какими ограничениями были обставлены выезды за рубеж советских учёных в пятидесятые годы. Перед выездом всю делегацию вызывали в Центральный Комитет ЦК КПСС, где наряду с пристрастным описанием «опасностей», подстерегающих нас в стране, которую мы собирались посетить, строго обуславливали правила поведения делегатов за рубежом. До середины пятидесятых годов командируемый должен был каждый день являться в посольство и в письменном виде отчитываться о прошедшем дне — где был, с кем встречался, о чём говорили и т. д.

Во второй половине пятидесятых годов каждый делегат должен был представить письменный отчёт руководителю делегации, в обязанности которого входило информировать посольства о текущей деятельности делегации в стране. Согласно «Директивным Указаниям» (Д.У.) поведение делегатов за рубежом было строго регламентировано — запрещалось отлучаться поодиночке ни на прогулку, ни в магазины, ни в кино, ни в театр, а также встречаться один на один с иностранными делегатами. Недопустимым было принимать приглашения домой на ленч или обед — особенно, если приглашали только вас.

Велено было не отвечать на случайные попытки заговорить с незнакомцами на улице или в магазинах — особенно, если они обращались к вам на русском языке. То есть ограничивались все возможные человеческие контакты. Крайне строго были сформулированы пункты директивных указаний, касающиеся выступлений в зарубежной прессе, по радио или по телевидению. Такие действия должны были быть известны заранее, согласованы с руководителем делегации и загодя разрешены посольством. Отдельным пунктом, особо была выделена недопустимость посещения ночных клубов (которые советские учёные так и так посещать не могли — на те мизерные суточные, которые они получали во время этих командировок).

Вскоре после того, как в связи с подготовкой и проведением исследований по программе Международного Геофизического года (МГГ) начались выезды за рубеж — у меня возникли трудности в следовании ряду правил поведения, перечисленных в Д.У. Эти указания утверждались в Академии Наук, а затем в отделе науки Центрального Комитета КПСС. По существу они лишали «послушных» командируемых возможности проявления столь необходимых в организации плодотворного сотрудничества инициативы и установления личных, доверительных отношений. Кроме того, ряд пунктов Д.У. был просто оскорбителен по своему недоверию к самим делегатам.

Первый выезд большой советской делегации геофизиков (несколько десятков человек) состоялся в конце лета 1955 года, на международное совещание по МГГ, проходившее в Брюсселе. Мы не долетели на самолёте авиакомпании САС до Брюсселя, нас высадили в Стокгольме, сказав, что ночь мы проведём в пригородном отеле, так как ряд блоков самолёта требует проверки, а утром полетим дальше. Отель, в который нас привезли, был расположен в тенистом парке с небольшими озёрами. Было ещё светло, но запуганные директивными указаниями, мы не знали, можно ли нам выходить из отеля, не безопасно ли это… Кроме того, ведь это была страна, в которую у нас не было виз…

Однако, усмотрев, что иностранцы, летевшие с нами в самолёте, свободно выходили из отеля, разгуливали по парку, мы постепенно, робко, сперва по одному, выходили в парк, собирались группами, выжидая, что нас остановят и водворят обратно в отель. Спустя некоторое время стало очевидно, что никому до нас нет дела, и вдоволь нагулявшись, мы возвратились в отель, где, по слухам, нас должны были бесплатно накормить ужином. Всей делегацией мы дружно вошли в ресторан отеля, где большинство из нас впервые столкнулись с таким способом самообслуживания, как «шведский стол».

Сперва, подойдя к ломящемуся под изобилием яств длинному столу в центре зала, мы очень скромно положили себе на тарелочки немного пищи, оглядываясь друг на друга и примеряясь к порциям, взятым другими. Мы отходили от стола, понимая, что останемся голодными и с чувством неудовлетворённого гастрономического любопытства — ведь так хотелось всё попробовать… Вскоре однако прошёл слушок, передаваемый с уха на ухо, что брать пищу с центрального стола можно не один раз, и тут все бесстыдно менее чем за полчаса «смели» — к крайнему удивлению растерявшегося обслуживающего персонала — почти всё, что на нём было… Получив нагоняй за обжорство от руководства делегации, мы умерили свой аппетит за утренним завтраком, и вскоре уже летели в Брюссель.

Мне не приходило в голову, что у меня будут какие-либо трудности с иностранной речью. Однако одним из самых удручающих впечатлений от этой поездки было неожиданное для меня непонимание быстрой английской речи. В отличие от немецкого и французского, у меня почти не было практики разговорной речи в английском, да и уроков у меня было два-три десятка. Этот язык я практически выучила сама, главным образом потому, что, зная его, можно было зарабатывать деньги переводами научной литературы. (В то время почему-то новинки этой литературы издавались преимущественно на английском языке). Финансовое положение нашей семьи было в то время весьма трудным, так как мой муж, талантливый физик, был уволен с работы и не мог негде устроиться в связи с антисемитской государственной политикой.

Поэтому переводы были серьёзной поддержкой. Кроме того, они были такой работой, которая позволяла не отлучаться из дома, то есть не покидать моих маленьких детей, близнецов Катю и Петю.

В моём переводе с английского Издательством Иностранной Литературы были опубликованы ряд крупных монографий по физике, каждая объёмом в несколько сотен страниц. Более того, позднее в связи с проведением МГГ я как учёный секретарь комитета по этому проекту вела активную переписку главным образом на английском языке. Всё это вселяло в меня уверенность, что с этим языком у меня трудностей не будет. После первого пленарного заседания, когда я практически ничего не поняла из того, что было сказано, стало ясно, что с разговорным английским языком у меня полный «крах».

Не поддаваясь искушающему соблазну в этой поездке, я выполняла все правила поведения «за рубежом», записанные в Д.У., и вела себя так, как велено было нам на заседании в отделе науки ЦК КПСС перед отъездом. Мои прегрешения начались уже со второй моей командировки и совершались затем многократно, либо для пользы дела, либо из простого любопытства, либо в результате инстинктивного ощущения, что поведение согласно директивным указаниям создаёт странное и скорей всего неблагоприятное впечатление о советских учёных и просто о русских гражданах.

В 1956 году в Париже состоялось первое международное совещание по изучению Антарктики. В этом совещании приняли участие делегации всех стран, заинтересованных в полярных исследованиях. Кроме того, на нём присутствовали послы стран, расположенных в Южном полушарии, претендовавших на ту или иную часть этого континента. Самыми представительными и многочисленными делегациями были делегации Советского Союза и Соединённых Штатов Америки.

Советская делегация вызывала обострённое любопытство, как в самой Франции, так и среди участников совещания. Ведь люди из России, тем более учёные, а не дипломаты, были в то время своеобразной «диковинкой», редкостью на Западе. Поэтому не удивительно, что почти сразу же посыпались приглашения как всему составу Советской делегации, так и ряду его членов — от делегаций разных стран, научных обществ — на приёмы в посольства или в роскошные рестораны на ленч или обед. Индивидуальные приглашения русским делегатам от французских и иностранных участников совещания (знавших друг друга только по публикациям) были, к обоюдному огорчению, сразу же и безоговорочно отметены в соответствии с Д.У.

Запомнилось мне приглашение в некое отделение городского управления Парижа, расположенное в Отель де Виль (недалеко от театра Шатле). Наша делегация состояла, как мне помнится, из полутора десятков человек, из которых почти никто не говорил по-французски и большинство с трудом изъяснялись по-английски (из-за полного отсутствия разговорной практики). Поэтому лишь выражением лица многие делегаты могли выразить свои яркие впечатления о визите в Париж молодому человеку, который с помощью переводчика так увлекательно рассказывал нам о нём.

Принимавший нас молодой человек был неотразим в элегантном чёрно-сером летнем костюме, выгодно подчёркивающем стройность его высокой фигуры. Он вёл беседу с руководством делегации, а затем пытался говорить с теми членами делегации, которые «худо-плохо» могли отвечать ему по-английски. Я скромно, как секретарь делегации, стояла за спинами окружавших его делегатов. Неожиданно он заметил меня, по-видимому, как единственную женщину в делегации и, обратившись ко мне через переводчика, с чисто французской любезностью спросил: — Разве у дорогой мадам нет вопросов о Париже, на которые он как член городского управления мог бы ответить лучше, чем кто-либо?

Переводчик ждал моего ответа, но я, обращаясь прямо к принимавшему нас молодому человеку на французском языке, ответила, что, конечно, вопросы у меня есть, и их много. Тогда он подошёл ко мне, галантно взял меня под руку и объявил: «Господа, пройдёмте в следующий зал, где накрыт стол для нашего завтрака». Двери в этот зал открылись, и, непринуждённо болтая с ним, мы первыми вошли в этот зал, где наша беседа продолжалась с небольшими перерывами в течение всего завтрака. Вопросов у меня было действительно много — о самом Париже, о театрах, местах, которые следовало обязательно посетить. Ведь это был мой первый визит в город, о котором мне столько рассказывала моя гувернантка мадемуазель Филибер и о котором я столько читала…

Я помню, что он посоветовал мне обязательно сходить на концерт Эдит Пиаф, гастроли которой проходили в это время в Париже. Однако я впервые услышала её имя, оно мне ничего не говорило, билеты стоили дорого, никто из делегации не согласился составить мне компанию — и я не послушалась его совета. О чём жалею по сей день…

Во время этой же поездки я впервые побывала вместе с руководителем нашей делегации во французском доме, в гостях у начальника французской экспедиции в Антарктике — месье Имбера. Разумеется, это посещение задолго было согласовано с посольством. Его жена, миловидная брюнетка тридцати двух лет, рассказывала мне о своих пятерых детях и при этом совсем не походила на усталую, замученную бесконечными заботами и хлопотами женщину, какой она должна была быть, по моим представлениям (исходя из моего личного опыта с моими близнецами). Я не удержалась и спросила, как она управляется с детьми, как ей удаётся ещё устраивать при этом домашние приёмы и при том так хорошо, свежо выглядеть.

И тут я впервые узнала о системе ухода за детьми — «au pair». Оказывается во Франции, как и в других странах Европы, было широко распространено приглашение пары молодых, интеллигентных девушек из соседних стран, которые жили в семье и за весьма скромную плату брали полностью на себя уход за детьми, получая за это возможность изучить язык — посещая по очереди вечерние курсы в парижских университетах. Кроме того, в случае мадам Имбер, у которой был дом в Бретани, девушки уезжали туда с детьми на всё лето, и родители были совершенно свободны, не имея никаких хлопот.

Продолжая разговаривать, я неожиданно получила любезное приглашение от мадам Имбер совершить с ней необходимые мне покупки, так как в этом случае, как сказала она, улыбаясь, мои покупки обойдутся мне существенно дешевле. Когда я молча продолжала смотреть на неё, она пояснила: «Имея пятерых детей, я получаю скидку в 45 % на покупки в большинстве крупных универмагов Парижа. Покупать всё, что вам нужно, буду я, соответственно со скидкой, а деньги вы мне дадите заранее… Почему бы вам не воспользоваться этой возможностью?»

От этого предложения, при скудости полагающихся нам командировочных и при необходимости и желании покупать подарки родственникам, сослуживцам, друзьям, соседям, людям, способствовавшим организации нашей поездки и т. д. — было очень трудно отказаться. С другой стороны, это предложение определённо не укладывалось в Д. У. Посещение магазина один на один с француженкой уже было прегрешением, а участие в какой-то сомнительной, предлагаемой ею «афёре» — представлялось опасным, чреватым возможными непредсказуемыми осложнениями поступком и, несомненно, было «табу» — согласно Д.У. Конечно, на это предложение не следовало соглашаться. Но мадам Имбер была так мила, непосредственна, так не походила на западных, законопослушных граждан и так напоминала мне этим моих соотечественников — что я согласилась. Это было одним из первых моих грехопадений

В ходе общей беседы, уже во время обеда, искусно приготовленного хозяйкой, возник разговор об Антуане де Сент-Экзюпери — популярном на западе французском писателе, лётчике, исчезнувшем вместе со своим самолётом во время войны с Италией и Германией. Он стал известен в Советском Союзе позднее, главным образом, по его произведению «Маленький принц». Руководитель нашей делегации В. В. Белоусов почему-то отрицательно отозвался о его творчестве.

Это вызвало вежливое удивление, непонимание, а также возражения собравшихся. На лице нашей хозяйки отражалось недоумение, и она огорчённо сказала, что просто не понимает, как может не нравиться такая умная, тёплая проза… Я впервые услышала это имя и позднее спросила мадам Имбер, нет ли у неё произведений Сент-Экзюпери и не могла бы она мне одолжить — на время пребывания во Франции. Оказалось, что мадам Имбер — племянница Сент-Экзюпери и свято чтит его память…В ответ на мою просьбу она просто щедро одарила меня целым рядом его книг — в том числе поразительными по глубине мысли и откровенности дневниками…

...Прегрешение для пользы дела. В 1958 году я снова оказалась в Париже с делегацией, обсуждавшей текущие проблемы МГГ. В Советском Союзе к тому времени были уже запущены первые спутники, и на сотнях станций проводились наземные наблюдения геофизических явлений. Я принимала участие в этом совещании уже как руководитель одного из новых направлений исследований в области электромагнитного поля земли.

Один из французских журналистов месье Б., ранее побывавший в Москве, которому я как секретарь МГГ помогала в организации интервью с интересовавшими его учёными и посещениями Институтов, настойчиво просил о встрече со мной. Думая, что эта встреча произойдёт в фойе отеля, я согласилась и сказала об этом руководителю делегации, который не очень противился, так как тоже познакомился с этим журналистом ещё в Москве.

В назначенный час я встретила его в фойе, пригласила расположиться у небольшого столика, но он сказал, что в соседнем кафе уже всё приготовлено для фотосъёмки нашей беседы и что он просит пройти меня туда. Я поколебалась, но решила не противиться его планам. Придя в кафе, после довольно долгого интервью со съёмками в разных ракурсах, нескольких чашечек кофе и двух-трёх бокалов отличного французского вина, мой собеседник, посмотрев на часы, воскликнул: «Мы можем опоздать», и попросил меня быстрее пройти к машине.

Ничего не понимая, я упорно сидела на своём высоком круглом стульчике и требовала объяснений.«Мадам, мы должны вовремя приехать к зданию французского телевидения, чтобы успеть пройти все формальности, встретиться с ведущим, который вам скажет, что от вас ждут во время выступления …». Тут я его перебила и сказала, что ни о каком выступлении на французском телевидении не может быть и речи, так как такие действия должны быть согласованы с посольством и известны руководителю делегации.

В ответ на это, удивившись отказу от столь лестного приглашения, он стал бурно объяснять, что мне предстоит выступить в весьма престижной передаче, между известной певицей Марией Каллас и прославившимися своими исследованиями потоков космических лучей французским учёным Пьером Оже. Опять перебив его, я просто произнесла: «Не могу, не могу, не могу…».

Тут он изменил тон и совершенно серьёзно сказал мне, что он берёт всю ответственность на себя, что у него большие связи и что в интересах сотрудничества моё выступление будет очень полезным, что, наконец, он умоляет меня согласиться…
Я растерянно смотрела на его огорчённое лицо, бурную, типично французскую жестикуляцию, слушала его непрекращающийся поток слов … Он убеждал меня, что визиты русских людей во Францию крайне редки и поэтому интерес к ним очень велик, что я имела бы возможность рассказать французскому зрителю об участии моей страны в грандиозной программе МГГ, щедро поддерживаемой правительством Советского Союза, насколько ему известно…

И, наконец, что это редкий случай, когда отвечать ведущему я могу на языке страны и тем самым способствовать тому, чтобы передача была живой, не прерываемой переводом и более интересной для зрителя …То ли под влиянием его эмоциональной речи, то ли от соблазна и интереса, которые, несомненно, были в этом предложении — я «дрогнула» и решила, что как-нибудь выпутаюсь из грозящих мне затем неприятностей — и согласилась.

Приехав в студию, мы узнали, то уже началось интервью с Марией Каллас, что мне надо срочно привести себя в порядок в соседней комнате и быть готовой к выступлению, которое будет проходить в виде задаваемых вопросов и соответственно моих ответов. Тут я сказала ведущему, что мне нужно знать эти вопросы заранее (имея в виду их возможное несоответствие Д.У. и моим вполне вероятным замешательством, если мне их зададут неожиданно). Свою просьбу я объяснила тем, что хотя и знаю французский язык, но могу что-то и не понять, растеряться при телевизионном выступлении.

Реакция ведущего была точно такой же, как у моего знакомого журналиста — на его лице отразилось удивление, затем он всплеснул руками и стал лихорадочно объяснять мне, что это просто невозможно, так как, зная вопросы заранее, я утрачу в моих ответах эмоциональность реакции, а, следовательно, существенно ослабнет впечатление зрителей. Я тщетно пыталась протестовать, но, в конце концов, пришлось с опаской выйти на интервью, так ничего и не добившись.

Первые вопросы были, разумеется, о советских спутниках, но, сказав, что о спутниках уже много сказано в прессе, по радио и на телевидении, я вскоре сумела перевести разговор на значение всех исследований, проводящихся во время МГГ. Я говорила, что спутники — блестящее достижение техники, открывающее принципиально новые возможности для научных исследований. Однако огромное значение в настоящее время имеет и то, что учёным более семидесяти стран удалось впервые организовать наблюдения, охватывающие всю Землю, её атмосферу и Мировой океан. Этот грандиозный эксперимент сблизил учёных стран с самыми различными политическими системами и убедительно показал общность их интересов в понимании того, что же происходит и почему на нашей планете. В конечном итоге результаты этих исследований интересны и важны для всех населяющих нашу планету народов.

Эта сторона МГГ позволяет назвать этот проект не только крупнейшим научным событием, но и одним из величайших гуманитарных достижений двадцатого века. Затем, перейдя к описанию тех суровых условий, в которых часто приходится работать геофизикам — в высокогорных районах, в Арктике, на ледяных просторах Антарктики, в экспедициях на разных широтах и долготах планеты, я привела несколько примеров проявляемых при этом мужества и, пожалуй, героизма. Подчеркнув то, что в Советском Союзе в связи с МГГ многие классические разделы геофизики получили возможность серьёзного развития, а ряд направлений исследований (в частности то, которым занималась я) были по существу рождены благодаря МГГ.

Ведущий не мешал мне говорить то, что я считала нужным, задавая лишь ряд вопросов по ходу дела.Интервью кончилось, меня с французской щедростью на комплименты поздравляли с необычайно удачным выступлением, и вместе с сияющим журналистом Б. мы пошли к машине. По пути к ней Б. сказал, что по случаю столь удачного выступления он приглашает меня пообедать в один замечательный французский ресторан, который неизвестен иностранцам, так как не имеет даже вывески и знаком лишь парижским гурманам.

Я же находилась в состоянии крайнего, тупого уныния, понимая, что наступает час расплаты за проявленное самоволие. Однако, подумав горестно, что неприятности рано или поздно неизбежны, я решила принять это предложение, тем самым отодвигая во времени полагающееся мне наказание.

После изысканного обеда, между десятью и одиннадцатью часами вечера, я вошла в отель и сразу же увидела руководителя нашей делегации Белоусова, нервно ходившего по фойе отеля. Я подошла к нему, он очень сухо сказал, что уже несколько раз звонили из посольства и что нас обоих вызывают туда к восьми часам утра — завтра. После этого он отчитал меня с присущей ему вспыльчивостью, повергнув меня если не в отчаяние, то в состояние глубокой депрессии и позднего раскаянья от серьёзной вины по нарушению «Директивных Указаний», компрометирующей, как мне сказал В.В., всю делегацию. Мне было особенно неловко перед В.В., который столь много делал для успешной организации всё ещё редких зарубежных поездок советских учёных.

Я не могла заснуть, ругала себя, но в конце концов задремала. Наступило утро, и мы с В.В. отправились в посольство пешком — он двигался большими шагами впереди меня, я трусила за ним — почти бегом. Придя в посольство, тогда расположенное ещё на Рю-де-Бак, мы были сразу же приняты послом Виноградовым, который позже в разговоре упомянул, что он так же, как и я, кончил Физический факультет Ленинградского Университета. Комната посла была очень уютной, тяжёлые шторы были ещё не полностью открыты, слышалась тихая классическая музыка.

Рядом с сидящим за столом послом стоял высокий мужчина, который, как затем выяснилось, был советским представителем высокого ранга в ЮНЕСКО — его фамилия была Кеменов. Увидев нас, посол встал, вышел из-за стола и с приветливой улыбкой, обратившись ко мне, сказал: «Вы очень хорошо выступили вчера по телевидению — мы получили на редкость большое количество звонков от французских зрителей, которым оно очень понравилось. Все они отмечали вашу свободную манеру держаться, столь редкую, к сожалению, для наших представителей, интересное содержание вашего выступления, непосредственность в характере ответов на вопросы ведущего…»

В.В. и я, не ожидавшие такого поворота событий, в изумлении переглядывались друг с другом. Затем нас пригласили сесть и попросили коротко рассказать о некоторых сторонах деятельности по МГГ, особенно тех, которые были связаны с международным сотрудничеством. После пятнадцати-двадцати минут нас поблагодарили, мы стали прощаться, но тут Виноградов, обращаясь ко мне, сказал: «А вас, Валерия Алексеевна, я попрошу задержаться». Когда недоумевающий В.В. вышел, Виноградов и Кеменов начали очень благожелательно вести со мной светскую беседу, направленную, как мне показалось, главным образом на то, чтобы понять, что я за человек.

Позднее выяснилось, что этот разговор не был праздным любопытством. Через пару дней Виноградов, вызвав меня в посольство, сказал, что он уверен в том, что я могла бы быть очень хорошим атташе по науке и культуре в Париже. Поэтому он спрашивал моего предварительного согласия, чтобы начать соответствующие действия в Москве. Спустя некоторое время в Москве меня вызвали в какое-то учреждение, расположенное в одном из переулков за старой станцией метро «Арбатская». Одним из первых заданных мне вопросов сотрудником этого учреждения был: «С какого года вы в партии?» Когда мой собеседник услышал, что я беспартийная, он, к счастью, быстро потерял ко мне интерес. В то время (середина пятидесятых годов прошлого века) в атмосфере посольства, как мне говорили потом знающие люди, я со своим независимым характером не продержалась бы и месяца.

Я была рада, что моё прегрешение так славно перешло в заслугу, и охотно отвечала на все вопросы. Меня спросили, когда делегация уезжает, а затем сказали, что они понимают, что я спешу на конференцию, и распрощались со мной.
Я шла по Парижу с чувством глубокого удовлетворения тем, что мне удалось выступить «на пользу дела», обратив в своём выступлении внимание на самоотверженную работу десятков тысяч учёных, инженеров, техников — впервые согласованно исследующих нашу планету по единому, объединяющему их проекту. Кроме того, мне очень понравился Виноградов, и от этой встречи у меня, конечно, улучшилось настроение — напрочь испорченное накануне.

...В июне 1937 года, когда мне было 19 лет, во время весенней экзаменационной сессии в Ленинградском Университете, арестовали моего папу — Алексея Александровича Троицкого. Не будучи комсомолкой, я знала лишь понаслышке об участившихся исключениях из комсомола студентов, как членов семей арестованных врагов народа. Это никак не влияло на моё отношение к ним, странным образом не настораживало меня и не вызывало тревоги за судьбу нашей семьи.Так начался, пожалуй, самый трудный период в моей жизни. Я продолжала учиться в Университете, пересмотрела свои отношения со многими сокурсниками. Часть из числившихся в моих друзьях вдруг резко отошла от меня и ограничивалась лишь кивком головы при встрече.

Конечно, только моя молодость и наивная вера в справедливость способствовали тому, что я всерьёз решила бороться за освобождение папы. При этом, не задумываясь, я пользовалась всеми дозволенными и недозволенными методами, изобретая по ходу дела весьма рискованные шаги и пренебрегая опасностью таких шагов.Толчком также к такому крутому изменению позиции было письмо, полученное мною от М. М. Литвинова, бывшего в течение многих лет министром иностранных дел СССР. Он был в те годы депутатом Петроградского района города Ленинграда, где мы жили.Я, как сейчас, вижу перед глазами это письмо, адресованное Лере Троицкой и написанное очень крупным каллиграфическим почерком. В письме он просто и чётко сообщал мне, что ничем мне помочь не может и заканчивал письмо словами: «Лера, действуйте сами».

Я уже несколько раз ездила в Москву, пытаясь добиться той информации и таких действий «из Центра», которые помогли бы принять единственно правильное решение с моей точки зрения, то есть выпустить папу из тюрьмы. Денег у меня было мало, и, как правило, я ездила в общем вагоне на третьей полке.Останавливалась я в доме Петра Леонидовича и Анны Алексеевны Капица на Воробьёвых горах. Мою маму Марию Владимировну с Петром Леонидовичем связывала дружба, начавшаяся с детских лет в Кронштадте и продолжавшаяся всю жизнь.

Я долго думала и пришла к выводу, что, если никто не может мне сказать, как действовать, то единственный человек, который это, безусловно, должен знать в силу своего положения и обязанностей, — это начальник всего НКВД СССР, которым к тому времени был Л. П. Берия.И я решила, что должна послать телеграмму Лаврентию Павловичу Берия, начальнику НКВД, с просьбой о встрече.У меня хватило ума и какого-то суеверного ощущения, чтобы держать свои планы в тайне. Мне казалось, что если я расскажу о них, они, скорей всего, не исполнятся. Я не сомневалась даже в том, что все мои друзья любым способом отговорили бы меня от них.

Я помню, как я пошла на главный телеграф на улице Горького и подала телеграфистке телеграмму, в которой дословно было написано следующее: «Дорогой Лаврентий Павлович, я должна увидеть Вас по вопросу, который касается только Вас и меня, студентки Ленинградского Университета. Буду ждать Вашего решения о возможности и времени нашей встречи в приёмной возглавляемого Вами учреждения на Лубянке, в следующую пятницу с 10 до 12 утра».

Моя телеграмма вызвала переполох. Сперва сбежались телеграфистки, потом та телеграфистка, которой я вручила телеграмму, пошла к своему начальнику, и они долго совещались. Затем они куда-то исчезли. Но, в конце концов, телеграмму приняли.В назначенный день, полагая, что мне придётся долго ждать, я положила в сумочку французский роман, который взяла с полочки книг в доме Капиц, и отправилась на Лубянку.Уходя, я сказала только Анне Алексеевне Капице, куда я иду.

В приёмной после примерно получаса ожидания дверь приёмной резко отворилась, и появился молодой лейтенант, который громким голосом спросил:— Гражданка Лера Троицкая здесь? Я быстро вскочила со стула и с удивившим меня саму спокойствием и достоинством ответила:— Да, я здесь.Лейтенант внимательно на меня посмотрел, зачем-то порылся в бумагах, которые он держал в своих руках и сказал:— Пройдёмте.После этого я вместе с лейтенантом прошла по длинным коридорам с плотно закрытыми дверьми по бокам. Он постучал в одну из дверей, и мы вошли в большую комнату.

Около стола, спиной к нам стоял среднего роста человек. Он повернулся и отпустил лейтенанта. На петлицах у него было четыре ромба. В те годы такое количество ромбов свидетельствовало об очень высоком воинском звании. В армейской табели о рангах четыре ромба соответствовали званию командарма. Если кроме ромбов на петлицах была маленькая звёздочка, то это было звание командарма первого ранга, если звёздочки не было, то командарма второго ранга. Была ли у моего собеседника звёздочка на петлицах, я не помню, но число ромбов я хорошо запомнила, потому что я первый раз в моей жизни встретила человека с таким количеством ромбов.

Я смотрела на него и в моей голове вдруг мелькнула мысль: выйду я отсюда или нет? Внутренне поразившись тому, что я думаю совсем не о цели своего посещения, я вежливо представилась, затем, пробормотав что-то невнятное о том, что я не совсем правильно составила текст и содержание своей телеграммы, начала прямо и твёрдо просить справедливости в решении судьбы моего отца. Во-первых, говорила я, мой отец просто не может быть по своему характеру виноват в каком-либо преступлении, во-вторых, следствие по его делу не закончено, однако же, оно направлено на усмотрение Тройки. Хотя я и уверена в его невиновности, но прошу, чтобы в этом разобрался суд.Конечно, я говорила и о многом другом, просто о папе как человеке, о части моих действий, связанных с его арестом, о моей студенческой жизни…

Ответы на его вопросы, в соответствии с продуманной ранее тактикой, по-видимому, мне удавалось делать интересными. Во всяком случае, мы разговаривали более получаса.Наконец я обратилась к нему с прямой просьбой — вернуть папино дело из Тройки в Ленинград, на доследование и в суд. Он с удивлением взглянул на меня, но спрашивать ничего не стал, а попросил меня написать всё, что я ему рассказала. Интересно, что, пока я писала, он отрешённо смотрел в окно и ничего не делал.
Я исписала три листа бумаги в большом блокноте, который лежал на его столе, и отдала их ему. Мне показалось, что хмурое, усталое и равнодушное выражение его лица, с которым он меня встретил, каким-то образом изменилось и, что если не сочувствие, то понимание вроде бы отражалось на его лице.

Конечно, я могла ошибиться, ведь мне так хотелось это увидеть. Сказав, что я очень надеюсь на его помощь, я попрощалась. Он позвонил лейтенанту, который благополучно и вывел меня из страшного здания Лубянки.До сих пор я благодарю судьбу за то, что либо Лаврентий Павлович просто поручил это дело одному из своих помощников, либо был неожиданно занят, либо я оказалась недостаточно красива для того, чтобы он принял меня лично, а мой облик был каким-то образом ему известен…Я вышла на залитые солнцем улицы Москвы и, вдохновлённая своим кажущимся успехом, решила совершить ещё что-то, что могло бы помочь папе.

Я подумала о том, что, если мой визит всё-таки окажется безрезультатным и папа будет осуждён либо Тройкой, либо судом, нужно заранее принять все возможные меры, которые позволят и в дальнейшем продолжать борьбу.

Я вспомнила, что в знаменитом Доме на Набережной рядом с Каменным мостом и кинотеатром «Ударник» существовала бездействующая комиссия по помилованию. И я решила попробовать загодя обратиться и в неё…До сих пор я не понимаю, как мне удалось проникнуть в ту часть здания, где заседала эта комиссия. Помню только, что мне пришлось пройти через два поста, которые охранялись военными, и на каждом посту я говорила что-то такое, что позволяло мне двигаться вперёд.
Наконец я достигла желанной цели и оказалась в кабинете председателя этой комиссии, который теоретически имел право миловать заключённых.Он сидел в компании двух плотных, откормленных чиновников, которым явно было нечего делать. У меня даже создалось впечатление, что они обрадовались приходу молодой девушки, хотя и выразили недоумение, как я у них оказалась.

Я рассказала о папе, о том, что его дело в Тройке или суде, и просила обратить особое внимание на это дело. Заканчивая своё повествование, я ещё раз повторила, что мой папа ни в чём не виноват и просто попросила его помиловать в случае, если его дело поступит в эту комиссию.На лицах моих собеседников отразилось полное недоумение. По-видимому, я очень быстро изложила всю историю. Только когда я ещё раз повторила: «Вы должны его помиловать» — они поняли, что я прошу о чём-то входящим в их обязанности.«А какой приговор у вашего отца?» — спросил вдруг председатель. Я несколько смутилась, поняв, что такой оборот дела был чем-то неожиданным для них, но, что, наконец, они стали вникать в мою просьбу.

Я написала папины имя, отчество, фамилию, год рождения, наш адрес в Ленинграде и положила эту записку на стол председателя комиссии по помилованию, прежде чем ответить: «Приговора ещё нет».Всплеснув руками, председатель воскликнул: «Как же мы можем помиловать человека, который ещё не осуждён». При этом они все заулыбались, поняв, что им делать ничего не надо и начали подсмеиваться надо мной.Конечно, я была очень наивна, но упрямо повторяла, что если папа будет осуждён, есть все основания его помиловать. Сейчас этот разговор напоминает мне главу из «Алисы в стране чудес», в которой шла речь о королеве, не знавшей, кого казнить, а кого миловать, но тогда мне было не до шуток.

Я вернулась к Капицам. Уже позднее мне пришло в голову, что за мной следили и что именно связь с Капицей в какой-то мере определила дальнейший ход событий и даже спасла меня.На этот раз Анна Алексеевна встретила меня в большом волнении, так как она знала, что я пошла на возможную встречу с Берия. С удивлением она слушала мой рассказ о том, как развернулись события.До моего отъезда из Ленинграда никто не верил, что в Москве можно что-либо сделать. Все говорили, что на Лубянке мне не помогут.Однако у меня была наивная вера, что всего можно добиться, и, возможно, эта вера и мои опрометчивые по молодости поступки помогли освобождению моего папы.
...
Через несколько месяцев после свидания с папой, в начале июня 1940 года, у нас дома раздался телефонный звонок, и мужской голос, смутно напомнивший голос Николая Васильевича, спросил: «Это Лера Троицкая?» — «Да», — ответила я с волнением и каким-то неожиданным и странным предчувствием.«Лера Троицкая, встречайте своего папу». Возможно, я должна была что-то спросить или что-то сказать, но я просто потеряла дар речи и молчала — и трубку повесили…
И действительно, через 30–40 минут раздался звонок в дверь. На пороге стоял папа с мешочком за спиной. После радостной встречи он показал выданную ему справку при выходе из тюрьмы. В этой справке — было написано:
ВИДОМ НА ЖИТЕЛЬСТВО СЛУЖИТЬ НЕ МОЖЕТ\ Внутренняя тюрьма УГБС УНКВД по Ленинградской области. СПРАВКА Выдана гр-ну Троицкому Алексею Александ. Год рожд. 1884, происходящему из р-на Ярославской области, г. Ростов, в том, что он с 11 июня 1937 года по 7 июня 1940 года содержался во внутренней тюрьме УГБС УНКВД. Из-под стражи освобождён в связи с прекращением его дела.Следственное дело номер 23 808,1937 год.Зам начальника внутренней тюрьмы /подпись/Секретарь /подпись/(Обе подписи неразборчивы). В первый же день папа, оставшись со мной, наедине сказал мне:— Леруня, я ничего тебе не могу рассказать о времени, которое я провёл в тюрьме. Я дал расписку в том, что я буду молчать. Пожалуйста, ни о чём меня не спрашивай."
Tags: коммунизды, коммунисты и Запад, эСэСэСэР
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments