takoe_nebo (takoe_nebo) wrote,
takoe_nebo
takoe_nebo

Categories:

"Наполовину заячья падаль, наполовину орангутанги". Революция быдла в воспоминаниях современников


1917г.

лето 1917г., Ф.Сологуб в разговоре с Д.Мережковским: «Никогда Ленину не быть диктатором. Пузатый и плешивый. Уж скорее мог бы Савинков.»

Октябрь 1917г., Москва., М.Осоргин: «Из горевших и обстрелянных домов выбегало довольство и в ужасе шарахалась нужда,- и оба попадали под огонь пулеметов. С каждым выстрелом - ближе к победе, меньше врагов. Из отельчика в доме, где была и столовая, выползли и заметались с узлами десять старух; одни убежали, прикрывшись шалью от свинцового дождя; другие умерли со страху; третьи наглотались пуль или сгорели,- ближе стала свобода. Горсть молодых солдат из углового дома стреляла в горсть молодых юнкеров напротив; кого убили, кто успел проскользнуть вдоль стены и скрыться,- еще на миг приблизилось гадаемое царство братства и равенства.
Закинув руки и отбросив ружье, лежал на дороге убитый солдат, смеясь зубами небу; он так и не узнал, за чью правду пал и какая сторона причислит его к павшим своим героям. А под прикрытием уступа ворот покашливал и плевал кровью белый мальчик в папахе, перед тем стрелявший из ружья, весело и задорно, все равно в кого и куда, и по юнкерам, и по всякой скользящей тени, и по брату, и по бабушке, больше мимо, шлепая пулю о штукатурку дома,- а теперь сам с пулей в легком, уже не жилец,- прощай, бедный глупый мальчик! - И еще на шаг ближе подошла свобода».

3 ноября 1917-го года, И.Бунин: «Каин России, с радостно-безумным остервенением бросивший за тридцать сребреников всю свою душу под ноги дьявола, восторжествовал полностью.
Москва, целую неделю защищаемая горстью юнкеров, целую неделю горевшая и сотрясавшаяся от канонады, сдалась, смирилась.
Все стихло, все преграды, все заставы божеские и человеческие пали - победители свободно овладели ею, каждой ее улицей, каждым ее жилищем, и уже водружали свой стяг над ее оплотом и святыней, над Кремлем. И не было дня во всей моей жизни страшнее этого дня, - видит Бог, воистину так!
После недельного плена в четырех стенах, без воздуха, почти без сна и пищи, с забаррикадированными стенами и окнами, я, шатаясь, вышел из дому, куда, наотмашь швыряя двери, уже три раза врывались, в поисках врагов и оружия, ватаги "борцов за светлое будущее", совершенно шальных от победы, самогонки и архискотской ненависти, с пересохшими губами и дикими взглядами, с тем балаганным излишеством всяческого оружия на себе, каковое освящено традициями всех "великих революций".
Вечерел темный, короткий, ледяной и мокрый день поздней осени, хрипло кричали вороны. Москва, жалкая, грязная, обесчещенная, расстрелянная и уже покорная, принимала будничный вид.
Поехали извозчики, потекла по улицам торжествующая московская чернь. Какая-то паскудная старушонка с яростно-зелеными глазами и надутыми на шее жилами стояла и кричала на всю улицу:
- Товарищи, любезные! Бейте их, казните их, топите их!»

4 ноября 1917-го года, И.Бунин: «Вломились молодые солдаты с винтовками в наш вестибюль – требовать оружие. Всем существом понял: что такое вступление скота и зверя победителя в город. “Вобче, безусловно!” Три раза приходили, вели себя нагло. Выйдя на улицу после этого отсиживания в крепости – страшное чувство свободы (идти) и рабства. Лица хамов, сразу заполнивших Москву, потрясающе скотски и мерзки. День тёмный, грязный. Москва мерзка как никогда. Ходил по переулкам возле Арбата. Разбиты стёкла и т.д. Назад по Поварской – автомобиль взял белый гроб из госпиталя против нас.
Заснул около семи утра. Сильно плакал. Восемь месяцев страха, рабства, унижений, оскорблений! Этот день венец всего! Разгромили людоеды Москву!»

конец 1917-го года, Б. Зайцев: «…Я попал из деревни в Москву побеждённую, - под ранним зимним снегом, с сумрачным карканьем ворон на крестах церквей, с разрытою кое-где мостовой, чуть не со следами запёкшейся крови. Впрочем, снежок всё заметал – вводил в страшную зиму голода, холода, примусов, разобранных заборов».

1917г., А.Ремизов: «Трудно очень жить стало, так трудно, что просто иногда завидно – мёртвому завидно: не могу я быть ни палачом, ни мстителем, ни грозным карающим судьёй, и вся эта резкость “революционного” взвива меня ранит и мне больно – моей душе больно».

20 декабря 1917-го года, М. Горький: «В силу целого ряда условий у нас почти совершенно прекращено книгопечатание и книгоиздательство, и в то же время одна за другой уничтожаются ценнейшие библиотеки. Вот недавно разграблены мужиками имения Худекова, Оболенского и целый ряд других имений. Мужики развезли по домам все, что имело ценность в их глазах, а библиотеки - сожгли, рояли изрубили топорами, картины - изорвали. Предметы науки, искусства, орудия культуры не имеют цены в глазах деревни, можно сомневаться, имеют ли они цену в глазах городской массы.
Вот уже почти две недели каждую ночь толпы людей грабят винные погреба, напиваются, бьют друг друга бутылками по башкам, режут руки осколками стекла и, точно свиньи, валяются в грязи, в крови. Во время винных погромов людей пристреливают, как бешеных волков, постепенно приучая к спокойному истреблению ближнего.
В "Правде" пишут о пьяных погромах как о "провокации буржуев", что, конечно, ложь, что красное словцо, которое может усилить кровопролитие. Развивается воровство, растут грабежи, бесстыдники упражняются во взяточничестве…; темные люди, собравшиеся вокруг Смольного, пытаются шантажировать запуганного обывателя. Грубость представителей "правительства народных комиссаров" вызывает общие нарекания, и они - справедливы. Разная мелкая сошка, наслаждаясь властью, относится к гражданину как к побежденному».

1917, Гельсингфорс, А.Куприн: «Убийства сделались массовыми. Офицеров, живых, завязывали в мешки, прикрепляли к их ногам тяжесь и бросали в прорубь. Иногда же их собирали в кучу на корабельном баке и из брандспойтов поливали горячим паром. По трупам нельзя было потом признать людей: кожа и мясо совершенно слезали с лиц».

31 декабря 1917-го года, М.Булгаков в письме к Н.Булгаковой-Земской: «Недавно в поездке в Москву и Саратов мне пришлось видеть воочию то, что больше я не хотел бы видеть.
Я видел, как толпы бьют стёкла в поездах, видел, как бьют людей. Видел разрушенные и обгоревшие дома в Москве… Видел голодные хвосты у лавок. Затравленных и жалких офицеров, видел газетные листки, где пишут в сущности об одном: о крови, которая льётся и на юге, и на западе, и на востоке»

1918

1918г., Тэффи: «Везде может жить человек, и я сама видела, как смертник, которого матросы тащили на лёд расстреливать, перепрыгивал через лужи, чтобы не промочить ноги, и поднимал воротник, закрывая грудь от ветра. Эти несколько шагов своей жизни инстинктивно стремился он пройти с наибольшим комфортом».

1917-1918гг., Ф. Шаляпин: «Революция шла полным ходом. Власть обосновалась, укрепилась как будто и окопалась в своих твердынях, оберегаемая милиционерами, чекистами и солдатами, но жизнь, материальная жизнь людей, которым эта власть сулила счастье, становилась всё беднее и тяжелее. Покатилась жизнь вниз. В городах уже показался призрак голода. На улицах, поджав под стянутые животы все четыре ноги, сидели костлявые лошади без хозяев. Сердобольные граждане, доставая где-то клочок сена, тащили его лошади, подсовывая ей этот маленький кусочек жизни под морду. Но у бедной лошади глаза были уже залиты как бы коллодиумом, и она уже не видела и не чувствовала этого сена – умирала… А поздно ночью или рано утром какие-то обыватели из переулков выходили с перочинными ножиками и вырезали филейные части лошади, которая, конечно, уже не знала, что всё это делается не только для блага народа, но и для её собственного блага».

о событиях 1918-го года, О. Чехова: «Я не могу успокоить Аду <дочь>. Я слишком истощена и совсем ослабела. Мать вспоминает, что знаменитый певец Шаляпин пользуется неслыханной привиленией: ему позволено держать корову… Мои родители дружны с Шаляпиным. Я иду к нему. По дороге мне встречаются крестьянин с лошадью. Я, поражённая, останавливаюсь, почти уверенная, что у меня галлюцинация; дело в том, что лошади практически исчезли из городского пейзажа: конина стала деликатесом. Рядом со мной останавливаются другие. В их глазах алчный блеск; то, что плетётся вниз по улице, - бродячий скелет, и ему давно пора на живодёрню. Лошадь грохается. Потребовались секунды: ещё задолго до последнего вздоха люди рвут и раздирают в куски тощего одра. Крестьянин кричит и ругается. Двое мужчин бьют его».

1918, из дневников М. Цветаевой: «“Наши” уехали в экспедицию, сулили сахарные россыпи и жировые залежи, проездили два месяца и привезли… мороженую картошку! По три пуда на брата. Первая мысль: как довезти? Вторая: как съесть? Три пуда гнили. Картошка в подвале, в глубоком непроглядном склепе. Картошка сдохла, и её похоронили, а мы, шакалы, разроем и будем есть. Говорят привезли здоровую, но потом вдруг кто-то “запретил”, а пока запрет сняли, картошка, сперва замёрзнув, затем оттаяв, сгнила. На вокзале пролежала три недели. Бегу домой за мешками и санками.
Картошка на полу: заняла три коридора. В конце, более защищённом, менее гнилая. Но иного пути к ней, кроме как по ней же, нет. И вот: ногами, сапогами… Как по медузьей горе какой-то. Брать нужно руками: три пуда. Не оттаявшая слиплась в чудовищные гроздья. Я без ножа. И вот, отчаявшись (рук не чувствую) – какую попало: раздавленную, мороженую, оттаявшую… Мешок уже не вмещает. Руки, окончательно окоченев, не завязывают. Пользуясь темнотой, начинаю плакать».

1918г., О.Мочалова: «А потом разразилась революция. Тётушки умерли одна за другой… В дом входили рабочие и описывали вещи. Всё менялось, перемещалось, било, скользило, утрачивалось и нападало».

1918, Александра Львовна Толстая: «Профессора, учёные, исхудавшие музейные работницы, сняв перчатки, грели руки о дымящиеся кружки. Бережно, стараясь не расплескать, они несли драгоценную мутную жидкость, напиток из сухой моркови и земляничного листа, который мы называли чаем, каждый разворачивал свой пакетик с завтраком: кусочек пайкового хлеба, две картошки, сухую воблу.
- Морковь чрезвычайно питательна, - говорил один из учёных, разворачивая газетную бумагу, из которой показывались две тёмные варёные "каротели", - она вполне может заменить хлеб.
- Да, но её тоже не всегда можно достать. Вы знаете, моя жена делает замечательные лепёшки, она в ржаную муку прибавляет картофельные очистки и, когда может, - яблоко.
Я старалась не замечать этих голодных глаз, дрожащих, жадных рук...
Я приношу себе большей частью тоненький кусочек хлеба и воблу. Она твёрдая, её надо долго жевать, и потому на время исчезает чувство голода, а главное, после солёного можно влить в себя большее количество чая».

1918, Петроград, В.Шкловский: «Это было время голода. Сам я ел очень плохо, но не было времени думать об этом.
Семья садовника питалась липовым листом и ботвой овощей; в отдельной маленькой комнатке этой же квартиры жила старая учительница. Я узнал о её существовании только тогда, когда приехали увозить её тело. Она умерла от голода.
В это время от голода умирали многие. Не нужно думать, что это происходит внезапно. Человек умеет находить в своём положении много оттенков.
Я помню, как удивлялся в Персии, что курды, лишённые своих домов, живут в городе около стен его, выбирая места, где в стене есть хоть маленькая впадина, хоть на четверть аршина. Очевидно, им казалось, что так теплей.
И голодая, человек живёт так: всё суетится, думает, что вкусней, варёная ботва или липовый лист, даже волнуется от этих вопросов, и так, тихонечко погружённый в оттенки, умирает».

22 апреля 1919-го года, И. Бунин: «Вспомнился мерзкий день с дождём, снегом, грязью, - Москва, прошлый год, конец марта. Через Кудринскую площадь тянутся бедные похороны - и вдруг, бешено стреляя мотоциклетом, вылетает с Никитской животное в кожаном картузе и кожаной куртке, на лету грозит, машет огромным револьвером и обдаёт грязью несущих гроб:
- Долой с дороги!
Несущие шарахаются в сторону и, спотыкаясь, тряся гроб, бегут со всех ног. А на углу стоит старуха и, согнувшись, плачет так горько, что я невольно приостанавливаюсь и начинаю утешать, успокаивать. Я бормочу: - "Ну будет, будет, Бог с тобой!" - спрашиваю: - "Родня, верно, покойник-то?" А старуха хочет передохнуть, одолеть слёзы и наконец с трудом выговаривает:
- Нет... Чужой... Завидую...»

1918г., Киев, Тэффи: «Весёлый солнечный день догорал. Оживлённые улицы, народ, снующий из магазина в магазин… И вдруг чудная, невиданная картина, точно сон о забытой жизни, - такая невероятная. Радостная и даже страшная: в дверях кондитерской стоял офицер с погонами на плечах и ел пирожное! Офи-цер, с по-го-на-ми на плечах! Пи-рож-ное! Есть ещё на свете русские офицеры, которые в яркий солнечный день могут стоять на улице с погонами на плечах. Не где-нибудь в подвале, затравленный, как зверь, закутанный в бумазейное тряпьё, больной, голодный, самоё существование которого – трепет и смертная угроза для близких…
И вот – день, солнце, и народ кругом, и в руке невиданная, неслыханная, легендарная штука – пирожное!
Закрыла глаза, открыла. Нет, не сон. Значит – жизнь. Но как всё это странно…
Может быть, мы так отвыкли, что и войти в эту жизнь не сумеем…»

1918г, из дневников М. Цветаевой: «Стук в дверь. Слетаю, отпираю. Чужой человек в папахе. Из кофейного загара – белые глаза. (Потом рассмотрела: голубые.) Задыхается.
- Вы Марина Ивановна Цветаева?
- Я.
- Ленин убит.
- О!!!
- Я к вам с Дону.
Ленин убит и Серёжа жив! Кидаюсь на грудь».

21 июля 1918г., из записных книжек А.Блока: «Печать смерти продолжается. В деревнях умирает с голоду по 1-2 человека в доме. Хлеба нет с Пасхи. Не сеют (съели). Красноармейцы говорят, что то, что есть, будут делить (но нет почти ничего). Едят тухлую капусту и тухлую солёную рыбу. – Красноармеец, его морда, штаны и семячки. – Так и будет (вымирание и т.д.), пока всё будет тянуть на государство, церковь, цивилизацию, “культуру”, национальность, и т.д. Очень тяжело, безвыходно ли?»

1918г., П.Романов: « - Ну, финотдел этот пройдёте, медицинский отдел пройдёте, охрану материнства с младенчеством пройдёте и мимо санитарного с уголовной комиссией, не доходя до собеса, сверните к народному хозяйству, напротив его ещё большая вывеска земельного отдела висит; как её увидите, так ещё домов пяток пройдёте и прямо упрётесь в культпросвет; рядом с ним будет секция какая-то, господь её знает, забыла, а рядом с секцией и есть упродком».

1918г., Дон-Аминадо: «Чрезвычайная Следственная Комиссия – так церемонно называлась когда-то ЧК – ещё не достигла высот последующего совершенства, оставались какие-то убогие щели и лазейки, чрез которые проникало порой незаконное дуновение свежего воздуха, и ничтожная, ещё не расстрелянная горсть инакомыслящих и инаковерующих, упорствующих, раскольников, непримиримых и духоборов или, по новой терминологии, гнилых интеллигентов, в безнадежном отчаянии хваталась за каждый призрак, за каждый мираж, за всё, что на один короткий миг казалось подавленному воображению ещё возможным и, рассудку вопреки, осуществимым…»

18 мая 1918-го года. М.Горький: «Мы плохо знаем, как живет современная деревня, лишь изредка и случайно доносятся из глубины России голоса ее живых людей - вот почему я нахожу нужным опубликовать нижеприводимое письмо, полученное мною на днях.
"Глубокоуважаемый друг и товарищ!" Затем следует несколько строк дружеских излияний, а суть письма - вот какова: "Нового у нас в селе за последнее время очень много, в особенности за прошлую неделю. 3 и 4 апреля пришлось пережить нам всем, Басьцам, весьма тяжелое время в нашей жизни, а именно: 3 апреля к нам, в село Баську, приезжали красногвардейцы, около трехсот человек, которые ограбили всех состоятельных домохозяев, то есть взяли контрибуцию, с кого тысячу, с кого две и до шести тысяч рублей; всего с нашего села собрали 85 350 руб., которые и увезли с собой; а сколько, кроме того, ограбили разного добра у наших граждан, хлебом, мукою, одеждой и проч., то тем и подсчета вести нет возможности, а у Сергея Тимофеевича взяли жеребца, но только не пришлось им воспользоваться, только доехали до села Толстовки, он и пал, около церкви. А сколько пороли нагайками людей, трудно и описать, и так сильно пороли, что от одного воспоминания волосы дыбом становятся, это прямо ужасно! Эти два дня провели наши Басьцы в таком страхе, что всех ужасов описать не хватит сил. Всем казалось, что легче пережить муки ада, нежели истязания этих разбойников. Больше особых новостей в нашем селе нет, а в Барановке, Болдасьеве и Славкине после отъезда красной гвардии по примеру этих разбойников сами, беднейший класс, начали грабить состоятельных граждан своего села, даже делают набеги на другие села в ночное время. Словом, здесь жизнь становится невыносимой».

1918, Феодосия, М.Волошин: «Когда настала неделя анархистов и через каждые 20 минут где-нибудь в городе лопалась бомба – очень громкая и безопасная, на стенах Феодосии можно было видеть единственную в своём роде прокламацию:
“Товарищи! Анархия в опасности! Защищайте Анархию!”
Но анархия была на следующий день раздавлена, сотня анархистов-практикантов была вывезена под Джанкой и там расстреляна, а на месте прокламации было наклеено мирное объявление:
“Революционные танц-классы для пролетариата, со спиртными напитками”.»

1918, Петроград, З.Гиппиус: «22 января, понедельник. Всю ночь длились пьяные погромы. Опять! Пулемёты, броневики. Убили человек 120. Убитых тут же бросали в канал.
Сегодня Ив.Ив. пришёл к нам хромой и расшибленный. Оказывается, выходя из "Комитета безопасности" (о, ирония!), что на Фонтанке, в 3 часа дня (и день - светлый), он увидел женщину, которую тут же грабили трое в серых шинелях. Не раздумывая, действуя как настоящий человек, он бросился защищать рыдавшую женщину, что-то крича, схватил серый рукав... Один из орангутангов изо всей силы хляснул Ив.Ив., так что он упал на решётку канала, а в Фонтанку полетело его пенсне и шапка. Однако, в ту же минуту обезьяны кинулись наутёк, забыв про свои револьверы... Да, наполовину "заячья падаль", наполовину орангутаньё.
Отбитую женщину Ив.Ив. усадил в трамвай, сам поехал, расшибленный, домой».

1918г., Петроград, А.Ремизов: «Трамвай набит до невозможности.
- Господа, подвиньтесь!
Красноармеец, оборачиваясь:
- Господа под Гатчиной легли.
Баба с места:
- То-то и есть: господа легли, а одни хамы остались.
- А ты тише! Держи язык за зубами! А то знаешь: долго разговаривать с тобой не будем.
- Ишь какой выискался! И не боюсь я тебя. Что ж, останови трамвай, выведи меня и расстреляй! Такую жизнь сделали, только смерти и просишь».

19 апреля 1919-го года, И.Бунин: «Был А. М. Федоров. Был очень приятен, жаловался на свое бедственное положение. В самом деле, исчез последний ресурс - кто же теперь снимет его дачку? Да и нельзя сдавать, она теперь "народное достояние". Всю жизнь работал, кое-как удалось купить клочок земли на истинно кровные гроши, построить (залезши в долги) домик - и вот оказывается, что домик "народный", что там будут жить вместе с твоей семьей, со всей твоей жизнью какие-то "трудящиеся". Повеситься можно от ярости!»

1918г., Теффи: «Станции были пустые, грязные, с наскоро приколоченными украинскими надписями, казавшимися своей неожиданной орфографией и словами произведением какого-то развесёлого анекдотиста…
На вокзалах буфеты и уборные закрыты. Видно было, что волна народного гнева только что прокатилась, а просветлёное население ещё не вернулось к будничному, земному и человеческому. Всюду грязь и смрад, и тщетно взывало начальство к “чоловикам” и “жинкам”, указывая им мудрые, старые правила вокзального обихода, - освобождённые души были выше этого».

31 декабря 1918, из записных книжек А.Блока: «Слух о закрытии всех лавок (из лавки). Нет предметов первой необходимости. Что есть – сумасшедшая цена. – Мороз. Какие-то мешки несут прохожие. Почти полный мрак. Какой-то старик кричит, умирая с голоду. Светит одна ясная и большая звезда».

1918-1919, З.Гиппиус: «Голод, тьма, постоянные обыски, ледяной холод, тошнотворная, грузная атмосфера лжи и смерти, которй мы дышали, - всё это было несказанно тяжело. Но ещё тяжелее – ощущение полного бессилия, полной невозможности какой бы то ни было борьбы с тем, что вокруг нас происходило; мы все точно лежали где-то, связанные по рукам и ногам, с кляпом во рту, чтоб и голоса нашего не было слышно».

1918, из дневников М.Цветаевой: «В комиссариате. Я, невинно: “А трудно это – быть инструктором?”
Моя товарка по комиссариату, эстонка, коммунистка: “Совсем не трудно! Встанешь на мусорный ящик – и кричишь, кричишь, кричишь…”»

1918, О.Мочалова: «Должно быть, шёл 1918 год, бесхлебный, смещённый, перевёрнутый. Мы, четыре девицы, решили ехать за мукой по Курской железной дороге. Мена вещей на еду была в те времена самой эффективной мерой в борьбе с голодом. Зима, холод, ранняя тьма, вокзал, толкотня, неразбериха, поезд “Максим Горький”, который неизвестно когда придёт, когда пойдёт. Подговорили высокого солдата за деньги помочь нам взобраться в телячий вагон. Он шёл по платформе большими решительными шагами и казался нам героем. Мы бежали за ним. Он подвёл нас к составу поезда, постоял, махнул рукой и скрылся. Наша мзда ему обошлась без труда».

1918, Тэффи: «В закуте деревянного барака, играющей роль уборной господ артистов… мы смотрели в щёлочку на нашу публику.
В певых рядах - “генералитет” и “аристократия”. Все в коже (я говорю, конечно, не о собственной, человеческой, а о телячьей, бараньей, словом, революционой коже, из которой шьются куртки и сапожищи с крагами). Многие в “пулемётах” и при оружии. На некоторых по два револьвера, словно пришли не в концерт, а на опасную военную разведку, вылазку, на схватку с врагом, превосходящим силами».

1918г., П.Романов: «Попавший во владение лес срезали ещё зимой и весь разделили, искромсав на дрова с таким расчётом, что ежели вздумают отбирать, так чтобы и отбирать нечего было».

1918, Феодосия, М.Волошин: «В течение месяца большевики были крайне правой партией порядка. Местные “буржуи” молили Бога: “Дай, Бог, только, чтобы наши большевики продержались”. Благодаря борьбе с более левыми партиями, большевикам было некогда заняться собственными делами – т.е. истреблением буржуев.
Иногда наведывался миноносец из Севастополя и спрашивал: “Что, ваши буржуи до сих живы? Вот мы сами с ними управимся”. На что председатель совета – портовый рабочий, зверь зверем, - отвечал с неожиданной государственной мудростью: “Здесь буржуи мои, и никому другому их резать не позволю”.»

1918, Феодосия, М.Волошин: «Социалистический рай начался с продажи рабынь на местном базаре – на том самом месте, где при генуэзцах и турках продавали русских рабов.
Трапезундские солдаты привезли с собой орехи и турчанок. Орехи – 40 р.пуд. Турчанки – 20 р.штука».

1918, Ф.Шаляпин: «Ночи мои стали глуше, мертвеннее, страшнее. Самый сон мой сделался тяжёлым и беспокойным. Каждую минуту я притаивал дыхание, чтобы слушать, проехал ли мимо чекистский грузовик или остановился около дома?.. Когда я, обессиленный, засыпал, то мне виделись необыкновенные, странные сны, которым я благодарен до сих пор, - за то, что они изредка вырывали меня из заколдованного круга моей унылой жизни».

1918, Тэффи: «Здесь главное лицо – комиссарша Х, молодая девица, курсистка, не то телеграфистка – не знаю. Она здесь всё. Сумасшедшая – как говорится, ненормальная собака. Зверь. Все её слушаются. Она сама обыскивает, сама судит, сама расстреливает: сидит на крылечке, тут судит, тут и расстреливает… Неделю тому назад проезжал генерал. Бумаги все в порядке. Стала обыскивать – нашла керенку – в лампасы себе зашил. Так она говорит: “На него патронов жалко тратить… Бейте прикладом”. Ну, били. Спрашивает: “Ещё жив?” – “Ну, - говорят, - ещё жив”. – “Так облейте керосином и подожгите”. Облили и сожгли».

1918, Москва, Князь С.Волконский: «А поведение приговорённых?.. Какую удивительную книгу можно было бы составить, если бы только было возможно собрать материал, книгу, которую бы назвать: "Последние слова"... Один случай мне рассказывали. Был в Москве приговорён к расстрелу некто Виленкин. В то время расстреливали в Петровском парке. Когда его поставили, тот, кто командовал расстрелом, вдруг узнаёт в нём своего бывшего товарища по училищу. Он подходит к нему проститься и говорит:
- Уж ты, Саша, извини их, если они не сразу тебя убъют: они сегодня в первый раз расстреливают.
- Ну прости и ты меня, если я не сразу упаду: меня тоже сегодня в первый раз расстреливают».

1918, Мария Барятинская: «Я поспешила в комнату мужа и обнаружила его беспомощно лежащим в постели. Его рана была настолько серьёзной, что он просто не мог двигаться. Он был окружён этими животными с их ужасными мордами, и у многих глаза были залиты кровью, не оставляя места для белков. "Теперь пришло наше время! - выкрикивали они. - Ты уже не можешь пить нашу кровь!" Под дулом револьвера они приказали ему встать и следовать за ними».

декабрь 1918-го года. В Союз московских писателей. Сергея Александровича Есенина. Заявление. «Прошу Союз писателей выдать мне удостоверение для местных властей, которое оберегало бы меня от разного рода налогов на хозяйство и реквизиций. Хозяйство моё весьма маленькое (лошадь, две коровы, несколько мелких животных и т.д.), и всяческий налог на него может выбить меня из колеи творческой работы, то есть вполне приостановить её, ибо я, не эксплуатируя чужого труда, только этим и поддерживаю жизнь моей семьи».
Село Константиново, Федякинской вол., Рязянской губ. И уез.

1918, Тэффи: «Вспоминали хлеб последних московских дней, двух сортов: из опилок, рассыпавшийся, как песок, и из глины – горький, зеленоватый, всегда сырой…»

1918, О.Чехова: «Мы с сестрой в Москве обзаводимся квартирантами: каждый угол во всех комнатах заполонён мешками с соломой и матрасами. Батареи полопались, водопровод отключён, уборные из-за сильных морозов вообще не функционируют. Воду для питья мы приносим из дальних источников.
Наши постояльцы не соблюдают даже простого порядка; вместо того чтобы отправлять свои естественные потребности в ведро, они беззаботно используют ближайший уголок в комнате в качестве клозета. Когда температура в комнатах поднимается выше нуля, по всему дому распространяется адская вонь. Наши “гости” комментируют: “Ну, ничево…”

дневники 1918-го года, Ю.Анненков: «Мой куоккальский дом, где Есенин провел ночь нашей первой встречи, постигла несколько позже (после смерти Есенина) та же участь. В 1918 году, после бегства Красной гвардии из Финляндии, я пробрался в Куоккалу (это еще было возможно), чтобы взглянуть на мой дом. Была зима. В горностаевой снеговой пышности торчал на его месте жалкий урод - бревенчатый сруб с развороченной крышей, с выбитыми окнами, с черными дырами вместо дверей. Обледенелые горы человеческих испражнений покрывали пол. По стенам почти до потолка замерзшими струями желтела моча, и еще не стерлись отметки углем: 2 арш. 2 верш., 2 арш. 5 верш., 2 арш. 10 верш. Победителем в этом своеобразном чемпионате красногвардейцев оказался пулеметчик Матвей Глушков: он достиг 2 арш. 12 верш. в высоту.
Вырванная из потолка с мясом висячая лампа втоптана в кучу испражнений. Возле лампы - записка: “Спасибо тебе за лампу, буржуй, хорошо нам светила”. Половицы расщеплены топором, обои сорваны, пробиты пулями, железные кровати сведены смертельной судорогой, голубые сервизы обращены в осколки, металлическая посуда - кастрюли, сковородки, чайники - доверху наполнена испражнениями. Непостижимо обильно испражнялись повсюду: на всех этажах, на полу, на лестницах, сглаживая ступени, на столах, в ящиках столов, на стульях, на матрасах, швыряли кусками испражнений в потолок. Вот еще записка: “Понюхай нашава гавна ладно ваняит”.
В третьем этаже - единственная уцелевшая комната. На двери записка: “Тов. командир” . На столе - ночной горшок с недоеденной гречневой кашей и воткнутой в нее ложкой.
...Руины моего дома и полуторадесятинный парк с лужайками, где седобородый Короленко засветил однажды в Рождественскую ночь окутанную снегом елку; где, гимназистом, я носился в горелки с Максимом Горьким и моей ручной галкой “Матрешкой”; где я играл в крокет с Маяковским; где грызся о судьбах искусства с фантастическим военным доктором и живописцем Николаем Кульбиным; где русская литература творила и отдыхала, - исчезли для меня навсегда, как слизанные коровьим языком...»

Продолжение: https://takoe-nebo.livejournal.com/897406.html


Tags: красный террор, преступления коммунистов, революция быдла
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments